(Продолжение, начало в предыдущем посте)
"Второстепенные люди"
Однако, прежде чем перейти к основным действующим лицам, мне хотелось бы поговорить о второстепенных персонажах оперы, каждый из которых — человек, хотя кое-кому катастрофически не хватает того, что мы называем человечностью.
К занятым в сценическом действии, но не поющим персонажам я бы добавил еще одного, созданного моим воображением, — Мажордома, обслуживающего Скарпья. Начальник полиции придает немалое значе¬ние хорошему ужину, который он вынужден прервать из-за неотложных дел. Мажордом наливает ему вино из хрустального графина, безмолвно прохаживается по комнате, открывает окно, делая это вместо Скьяроне, и выходит на цыпочках. Это не главная роль, но то, с какой преданностью ловит он каждый жест и взгляд своего хозяина, подчеркивает вес Скарпья, его пристрастие к утонченной роскоши.
Не мешало бы также придать большую индивидуальность образу Сержанта, командующего взводом, снаряженным для расстрела. Солдаты — австрийцы, стало быть, это люди, приученные к жесткой дисциплине, что ощущается в каждом их движении. Они — слепые исполнители, инструмент в руках так называемого правосудия, обезличенные, хладнокровные, не задумывающиеся над тем, что творят. Но мне кажется, что Сержант должен козырнуть Каварадосси, когда последний отказывается от повязки на глаза, — так один отважный человек воздает должное бесстрашию другого. Эти герои пришли к нам из прошлого, поэтому, воссоздавая их облик, очень важно добиться достоверности, иначе они не оставят следа в нашей памяти, что было бы печально.
Голос маленького Пастуха, доносящийся из-за сцены в начале третьего действия, должен создавать ощущение пространства. Его песня стихает по мере того, как он удаляется. Это свидетельствует о том, что Рим в те времена имел сельский облик, его улицы не были мощеными, окраины начинались сразу же за большими дворцами, подходили к домам, к историческим руинам.
Начало третьего действия великолепно, поэтому не стоит искажать замысел композитора, перемещения на сцене должны быть сведены до минимума, с тем чтобы публику ничто не отвлекало от вдохновенной музыки. Колокольный перезвон создает уникальный эффект. Кстати, и поныне именно так встречает Рим восход солнца.
Жандарм Скьяроне — один из тех крайне необходимых персонажей, о которых говорится в главе, посвященной так называемым маленьким партиям. Это хитрый человек, беспрекословно выполняющий приказы своего хозяина. Он намеренно подавляет в себе все человеческое. Поэтому еще более впечатляют отдельные эмоциональные всплески, когда он дает волю своим чувствам в момент какой-либо непредвиденной опасности. К примеру, сообщая о сокрушительном поражении австрийцев при Маренго, Скьяроне задыхается от волнения, начинает заикаться, все самообладание этого служаки мгновенно куда-то улетучивается. Осмотрительность и благоразумие должны были бы заставить жандарма прошептать эту новость Скарпья на ухо. А ведь Каварадосси смог услышать каждое произнесенное Скьяроне слово; и когда художник вскакивает со своего места с криком "Победа, победа!..", жандарм видит, как лицо его хозяина исказила ярость. С нескрываемым удовольствием он выполняет грубый приказ Скарпья: "Преступника убрать!" По пу¬ти Скьяроне жестоко избивает заключенного.
Скьяроне постоянно участвует в сценическом действии, хотя петь ему приходится немного: он то и дело щелкает каблуками, вытягивается по струнке, выпячивая грудь вперед... Его реплики лаконичны, фразы, которые он поет, отрывисты, сухи, но отличаются экс-прессивным разнообразием. В сцене пыток, там, где голос Скьяроне слышен из-за кулис, он докладывает Скарпья о ходе "допроса" как человек, не привыкший думать самостоятельно.
Потом, когда на вопрос Скарпья "Сознался ли синьор?" Скьяроне отвечает: "Нет", рассерженная интонация его голоса выдает готовность выбить из жертвы показания любым способом.
"Вовсе?" ("Tutto?") — недоверчиво переспрашивает он, когда Скарпья, проявляя непонятное милосердие, приказывает подчиненному прекратить допрос.
Третья реплика: "Он чуть дышит!"—лишь выражает презрение Скьяроне к слабаку, который не выдер¬жал даже легкой боли.
В этом примечательном эпизоде важно, чтобы актеры, находящиеся в глубине сцены, внимательно сле¬дили за тем, что происходит у рампы. Иначе возникнут досадные недоразумения. Вспоминаю, как однажды (к счастью, это случилось на репетиции) в ответ на реплику Скарпья "Сознался ли синьор?" артист, играющий Скьяроне, так выпалил "Tutto!", что маэстро Де Фабрициис бросил со своего подиума: "Ну что ж, можно разойтись по домам".
В третьем действии Скьяроне выбегает на сцену с вестью об убийстве Скарпья. Свою реплику он должен произнести очень четко. Показывая на Тоску, он кричит: "Сюда!", давая понять, что начальника полиции убила Флория. Здесь не очень уместны неясные звуки трубы за кулисами. Скьяроне видит, как Флория поднимается на парапет и прыгает в бездну. Ему не обязательно подходить к парапету и, перегнувшись через него, глядеть вниз. Пусть это сделают солдаты — при условии, конечно, что они заранее хорошенько отрепетировали свою мизансцену.
История постановок оперы знает такой курьезный случай. Один режиссер, не успев как следует проинструктировать актеров, игравших солдат, понадеялся на то, что с помощью нескольких слов (причем на чужом для него языке) и жестов он по ходу спектакля объяснит им, что надо подбежать к краю площадки и посмотреть вниз. Не очень разобравшись в ситуации, но исполнившись усердия, взвод приступил к выполнению поставленной задачи. Солдаты устремились к парапету и один за другим сиганули с башни тюремного замка Сант-Анджело вслед за Тоской. Надеюсь, эта история правдива. Массовое самоубийство солдат — прекрасный финал для оперы "Тоска".
Партию Тюремщика можно играть по-разному. После того как колокол пробьет четыре утра, в распоряжение артиста отданы две ноты ми, на которых он должен возвестить: "Пора!" Эти две ноты проникнуты такой печалью и сочувствием, что я склонен думать: несчастный лишь по долгу службы исполняет ненавистные ему обязанности. Он одет в какие-то лохмотья и отвечает на приветствия часовых усталым и равнодушным кивком головы. Ходит, приволакивая ноги. На последнюю жертву подавления мятежа— сломленного, смирившегося со своей участью Каварадосси — Тюремщик глядит с грустью в глазах.
Получив папку из рук Сержанта, он медленно чи¬тает вслух имя осужденного ("Марьо Каварадосси?") и ставит крестик. Расписавшись таким образом в получении заключенного, он возвращает папку обратно. Сержант удаляется вместе со взводом. Тюремщик, неподвижно стоя на месте, сдавленным голосом медленно произносит: "Вам час остался... Пришел священник, готов к услугам вашим".
На робкую просьбу Каварадосси об одолжении он отвечает не сразу, а лишь после того, как убеждается, что все ушли. Затем говорит тихо: "Что в силах..." — и сочувственно выслушивает то, что, несомненно, привык выслушивать ежедневно на рассвете. Со спокойной твердостью в голосе Тюремщик отклоняет предложен¬ное ему кольцо и, резко повернувшись, достает бумагу и уголек. Потом, кивнув головой, бросает осужденно¬му: "Пишите!.."
Их взгляды встречаются. В глазах Каварадосси признательность и удивление. Он глубоко тронут. Марьо не ожидал найти в этом средоточии страданий и неспра¬ведливости человека с добрым сердцем. Тюремщик уходит.
Мне хотелось бы, чтобы позднее он украдкой искал это письмо, которое, кстати, всерьез может его скомпрометировать. Однако оно осталось неоконченным, поскольку нежданно-негаданно появилась Тоска. При¬мечательная деталь: когда Тюремщику удается завла¬деть письмом, он прячет его в карман и удаляется вместе с остальными. Он не хочет присутствовать при казни.
Сполетта — угрюмый, недобрый и порочный чело¬век, преданный своему шефу как пес. Он груб с подчи¬ненными, в основном ему поручают дела, требующие изощренной жестокости. Сполетта прекрасно понимает, что, только неукоснительно исполняя приказы, он может сохранить свою жизнь и уберечься от приступов гнева Скарпья.
Скарпья же то обзывает его последними словами: "Собака! Подлый изменник!", то подтрунивает над ним: "О храбрый Сполетта!" Ни в чем не доверяя Сполетте и держа его на должной дистанции, хозяин лишь отдает категорические приказы.
В первом действии Сполетта входит в церковь бочком; он пропускает Скарпья вперед и потом не сводит с него глаз в ожидании распоряжений. На его глупый вопрос: "Все ясно. Где найду вас?" — Скарпья отвечает с раздражением, бросив на полицейского сердитый взгляд: "В палаццо Фарнезе!", как бы подразумевая: "А где еще?"
Затем Сполетта в полумраке церкви должен смешаться с толпой верующих, собравшихся на благодар¬ственную молитву "Те Deum". Он никогда не привлекает к себе внимание, отдавая приказы; каждый из подчиненных может подойти к Сполетте и, получив необходимые инструкции, незаметно исчезнуть. Рим трепещет перед жестоким Скарпья, поэтому в обязанности тайных агентов входит поддерживать его зловещую репутацию.
Начальник полиции, такой утонченный и элегантный, жутковатый, но с безупречными манерами, всегда изысканно одетый, наслаждающийся за ужином дорогой посудой из хрусталя, золота и серебра, украсивший свой рабочий кабинет произведениями искусства редкой красоты и ценности,— этот человек, конечно, должен неприязненно относиться к убогому Сполетте. Изъяны Сполетты, как физические, так и душевные, скрыты под его благопристойным обликом. Но это лишь внешняя оболочка.
Не обязательно останавливать свой выбор выразительных средств на первой же мысли, которая придет вам в голову по прочтении пьесы Сарду или либретто оперы Пуччини. Как и в работе над любым другим персонажем, здесь для вас открываются бесчисленные возможности для творчества. Однако нелишне было бы придать чуть больше фанатизма образу Сполетты — это пришлось бы по душе и его шефу...
Анджелотти аристократ и, кроме того, человек, обладающий большим мужеством. Его семье принадлежит внутренняя капелла в церкви Сант-Андреа делла Балле. Я сомневаюсь, что он должен жалко ползти по церковному полу, хотя бы и в состоянии предела своих физических сил. На мой взгляд, будет правильнее, если зритель увидит, что он с огромным трудом преодолевает крайнее изнеможение, когда бредет к капелле. Он может прислоняться к колоннам, хвататься за перила, опираться о спинки скамеек. Артист, хорошо знающий свою роль, находит естественный ключ роли, согласующийся с музыкой, вместо того чтобы барахтаться на грязном полу.
Работая над этой сценой в качестве постановщика, я придаю ей большую напряженность, используя такой нехитрый посыл: Анджелотти недостает сил повернуть ключ в замке. (Позднее это сделает за него Каварадосси.) Затем при звуках шагов приближающегося Ризничего Анджелотти прячется в исповедальне, месте не совсем надежном. Ризничий прохаживается туда-сюда, сметает пыль и разговаривает сам с собой. Когда его тряпка скользит по стенкам исповедальни, зритель замирает в напряженном ожидании.
Позднее мимо исповедальни проходят также Флория и Каварадосси, и Анджелотти невольно становится свидетелем их интимной беседы. Как только Флория покидает художника, Анджелотти выходит из своего укрытия, оказываясь в положении сценически выгодном, чтобы вместе с Каварадосси спеть дуэт, после чего оба скрываются, пройдя через семейную капеллу — тем самым подчеркивается наличие потайного хода ("Этим ходом можно выйти в долину... в зарослях есть тропинка — то путь прямой ко мне, в мой домик!").
Меня всегда удивляло, что Каварадосси знает о потайном ходе из капеллы семьи Аттаванти, которым он пробирается к своему дому. Подозреваю, что наш художник скрывает то, о чем нам шепчет на ухо Сарду. Мы уже знаем: Каварадосси покривил душой, когда сказал Тоске, объясняя сходство изображенной на кар¬тине Магдалины с маркизой Аттаванти: "Ее я видел здесь на днях случайно..." Ведь болтливый Ризничий упомянул в разговоре с художником о женщине, "что к нам в субботу к вечерне явилась, долго вот здесь молилась...".
Ризничий — живой, прекрасно вылепленный образ. Изо дня в день он выполняет одну и ту же работу, поддерживая в церкви чистоту и порядок. Он постоянно ворчит. Его неудовольствие вызывают церковные колонны, неприкрытая дверь, потухшие свечи. Он разговаривает сам с собой, обращается к мадонне и святым. Вспоминая художника, Ризничий ополчается на вольтерьянцев, достается от него и нарядным женщинам, дерзнувшим соперничать с мадонной, хотя они только с виду так обворожительны.
Он — бесплодное увядшее дерево. Единственное, что ему приносит душевное успокоение, — это уборка в церкви и отеческая забота о мальчиках из церковного хора. Отправляясь шаркающей походкой на прогулку, Ризничий накидывает на плечи черный платок и надевает шапочку, чтобы не простудиться,— утром ведь прохладно. Он старается не показать виду, что относится к Каварадосси с симпатией, но на самом деле с удовольствием прислуживает ему, выкладывая художнику последние новости и сплетни. Кроме того, Ризничему иной раз перепадает завтрак из корзинки, до которого Марьо нередко не дотрагивается.
Появление Скарпья в церкви повергает Ризничего в ужас, и он, отвечая на вопросы барона, лепечет что-то невразумительное, пытаясь подыскать безобидные объяснения. Затем, немного оправившись, начинает важничать, позволяя себе рискованные намеки: "В этой капелле? Нет, едва ли бы смог он дверь открыть без ключа..."
Однако, почувствовав угрызения совести, Ризничий вновь замыкается, когда говорит с Тоской, и в заключение произносит: "Нужен вам синьор художник? Я сам его искал, он, видно, со своей красоткой убежал!"
Так или иначе, ему удается отвести от своей церкви подозрения в соучастии, поэтому, возглавляя хор певчих в большой процессии, готовящейся возгласить "Те Deum", Ризничий торжествующе сияет.
У него еле заметный нервный тик—легкий, под стать изящной музыке, в которой то и дело слышится отголосок этой его приметы.
(Продолжение дальше...)
"Второстепенные люди"
Однако, прежде чем перейти к основным действующим лицам, мне хотелось бы поговорить о второстепенных персонажах оперы, каждый из которых — человек, хотя кое-кому катастрофически не хватает того, что мы называем человечностью.
К занятым в сценическом действии, но не поющим персонажам я бы добавил еще одного, созданного моим воображением, — Мажордома, обслуживающего Скарпья. Начальник полиции придает немалое значе¬ние хорошему ужину, который он вынужден прервать из-за неотложных дел. Мажордом наливает ему вино из хрустального графина, безмолвно прохаживается по комнате, открывает окно, делая это вместо Скьяроне, и выходит на цыпочках. Это не главная роль, но то, с какой преданностью ловит он каждый жест и взгляд своего хозяина, подчеркивает вес Скарпья, его пристрастие к утонченной роскоши.
Не мешало бы также придать большую индивидуальность образу Сержанта, командующего взводом, снаряженным для расстрела. Солдаты — австрийцы, стало быть, это люди, приученные к жесткой дисциплине, что ощущается в каждом их движении. Они — слепые исполнители, инструмент в руках так называемого правосудия, обезличенные, хладнокровные, не задумывающиеся над тем, что творят. Но мне кажется, что Сержант должен козырнуть Каварадосси, когда последний отказывается от повязки на глаза, — так один отважный человек воздает должное бесстрашию другого. Эти герои пришли к нам из прошлого, поэтому, воссоздавая их облик, очень важно добиться достоверности, иначе они не оставят следа в нашей памяти, что было бы печально.
Голос маленького Пастуха, доносящийся из-за сцены в начале третьего действия, должен создавать ощущение пространства. Его песня стихает по мере того, как он удаляется. Это свидетельствует о том, что Рим в те времена имел сельский облик, его улицы не были мощеными, окраины начинались сразу же за большими дворцами, подходили к домам, к историческим руинам.
Начало третьего действия великолепно, поэтому не стоит искажать замысел композитора, перемещения на сцене должны быть сведены до минимума, с тем чтобы публику ничто не отвлекало от вдохновенной музыки. Колокольный перезвон создает уникальный эффект. Кстати, и поныне именно так встречает Рим восход солнца.
Жандарм Скьяроне — один из тех крайне необходимых персонажей, о которых говорится в главе, посвященной так называемым маленьким партиям. Это хитрый человек, беспрекословно выполняющий приказы своего хозяина. Он намеренно подавляет в себе все человеческое. Поэтому еще более впечатляют отдельные эмоциональные всплески, когда он дает волю своим чувствам в момент какой-либо непредвиденной опасности. К примеру, сообщая о сокрушительном поражении австрийцев при Маренго, Скьяроне задыхается от волнения, начинает заикаться, все самообладание этого служаки мгновенно куда-то улетучивается. Осмотрительность и благоразумие должны были бы заставить жандарма прошептать эту новость Скарпья на ухо. А ведь Каварадосси смог услышать каждое произнесенное Скьяроне слово; и когда художник вскакивает со своего места с криком "Победа, победа!..", жандарм видит, как лицо его хозяина исказила ярость. С нескрываемым удовольствием он выполняет грубый приказ Скарпья: "Преступника убрать!" По пу¬ти Скьяроне жестоко избивает заключенного.
Скьяроне постоянно участвует в сценическом действии, хотя петь ему приходится немного: он то и дело щелкает каблуками, вытягивается по струнке, выпячивая грудь вперед... Его реплики лаконичны, фразы, которые он поет, отрывисты, сухи, но отличаются экс-прессивным разнообразием. В сцене пыток, там, где голос Скьяроне слышен из-за кулис, он докладывает Скарпья о ходе "допроса" как человек, не привыкший думать самостоятельно.
Потом, когда на вопрос Скарпья "Сознался ли синьор?" Скьяроне отвечает: "Нет", рассерженная интонация его голоса выдает готовность выбить из жертвы показания любым способом.
"Вовсе?" ("Tutto?") — недоверчиво переспрашивает он, когда Скарпья, проявляя непонятное милосердие, приказывает подчиненному прекратить допрос.
Третья реплика: "Он чуть дышит!"—лишь выражает презрение Скьяроне к слабаку, который не выдер¬жал даже легкой боли.
В этом примечательном эпизоде важно, чтобы актеры, находящиеся в глубине сцены, внимательно сле¬дили за тем, что происходит у рампы. Иначе возникнут досадные недоразумения. Вспоминаю, как однажды (к счастью, это случилось на репетиции) в ответ на реплику Скарпья "Сознался ли синьор?" артист, играющий Скьяроне, так выпалил "Tutto!", что маэстро Де Фабрициис бросил со своего подиума: "Ну что ж, можно разойтись по домам".
В третьем действии Скьяроне выбегает на сцену с вестью об убийстве Скарпья. Свою реплику он должен произнести очень четко. Показывая на Тоску, он кричит: "Сюда!", давая понять, что начальника полиции убила Флория. Здесь не очень уместны неясные звуки трубы за кулисами. Скьяроне видит, как Флория поднимается на парапет и прыгает в бездну. Ему не обязательно подходить к парапету и, перегнувшись через него, глядеть вниз. Пусть это сделают солдаты — при условии, конечно, что они заранее хорошенько отрепетировали свою мизансцену.
История постановок оперы знает такой курьезный случай. Один режиссер, не успев как следует проинструктировать актеров, игравших солдат, понадеялся на то, что с помощью нескольких слов (причем на чужом для него языке) и жестов он по ходу спектакля объяснит им, что надо подбежать к краю площадки и посмотреть вниз. Не очень разобравшись в ситуации, но исполнившись усердия, взвод приступил к выполнению поставленной задачи. Солдаты устремились к парапету и один за другим сиганули с башни тюремного замка Сант-Анджело вслед за Тоской. Надеюсь, эта история правдива. Массовое самоубийство солдат — прекрасный финал для оперы "Тоска".
Партию Тюремщика можно играть по-разному. После того как колокол пробьет четыре утра, в распоряжение артиста отданы две ноты ми, на которых он должен возвестить: "Пора!" Эти две ноты проникнуты такой печалью и сочувствием, что я склонен думать: несчастный лишь по долгу службы исполняет ненавистные ему обязанности. Он одет в какие-то лохмотья и отвечает на приветствия часовых усталым и равнодушным кивком головы. Ходит, приволакивая ноги. На последнюю жертву подавления мятежа— сломленного, смирившегося со своей участью Каварадосси — Тюремщик глядит с грустью в глазах.
Получив папку из рук Сержанта, он медленно чи¬тает вслух имя осужденного ("Марьо Каварадосси?") и ставит крестик. Расписавшись таким образом в получении заключенного, он возвращает папку обратно. Сержант удаляется вместе со взводом. Тюремщик, неподвижно стоя на месте, сдавленным голосом медленно произносит: "Вам час остался... Пришел священник, готов к услугам вашим".
На робкую просьбу Каварадосси об одолжении он отвечает не сразу, а лишь после того, как убеждается, что все ушли. Затем говорит тихо: "Что в силах..." — и сочувственно выслушивает то, что, несомненно, привык выслушивать ежедневно на рассвете. Со спокойной твердостью в голосе Тюремщик отклоняет предложен¬ное ему кольцо и, резко повернувшись, достает бумагу и уголек. Потом, кивнув головой, бросает осужденно¬му: "Пишите!.."
Их взгляды встречаются. В глазах Каварадосси признательность и удивление. Он глубоко тронут. Марьо не ожидал найти в этом средоточии страданий и неспра¬ведливости человека с добрым сердцем. Тюремщик уходит.
Мне хотелось бы, чтобы позднее он украдкой искал это письмо, которое, кстати, всерьез может его скомпрометировать. Однако оно осталось неоконченным, поскольку нежданно-негаданно появилась Тоска. При¬мечательная деталь: когда Тюремщику удается завла¬деть письмом, он прячет его в карман и удаляется вместе с остальными. Он не хочет присутствовать при казни.
Сполетта — угрюмый, недобрый и порочный чело¬век, преданный своему шефу как пес. Он груб с подчи¬ненными, в основном ему поручают дела, требующие изощренной жестокости. Сполетта прекрасно понимает, что, только неукоснительно исполняя приказы, он может сохранить свою жизнь и уберечься от приступов гнева Скарпья.
Скарпья же то обзывает его последними словами: "Собака! Подлый изменник!", то подтрунивает над ним: "О храбрый Сполетта!" Ни в чем не доверяя Сполетте и держа его на должной дистанции, хозяин лишь отдает категорические приказы.
В первом действии Сполетта входит в церковь бочком; он пропускает Скарпья вперед и потом не сводит с него глаз в ожидании распоряжений. На его глупый вопрос: "Все ясно. Где найду вас?" — Скарпья отвечает с раздражением, бросив на полицейского сердитый взгляд: "В палаццо Фарнезе!", как бы подразумевая: "А где еще?"
Затем Сполетта в полумраке церкви должен смешаться с толпой верующих, собравшихся на благодар¬ственную молитву "Те Deum". Он никогда не привлекает к себе внимание, отдавая приказы; каждый из подчиненных может подойти к Сполетте и, получив необходимые инструкции, незаметно исчезнуть. Рим трепещет перед жестоким Скарпья, поэтому в обязанности тайных агентов входит поддерживать его зловещую репутацию.
Начальник полиции, такой утонченный и элегантный, жутковатый, но с безупречными манерами, всегда изысканно одетый, наслаждающийся за ужином дорогой посудой из хрусталя, золота и серебра, украсивший свой рабочий кабинет произведениями искусства редкой красоты и ценности,— этот человек, конечно, должен неприязненно относиться к убогому Сполетте. Изъяны Сполетты, как физические, так и душевные, скрыты под его благопристойным обликом. Но это лишь внешняя оболочка.
Не обязательно останавливать свой выбор выразительных средств на первой же мысли, которая придет вам в голову по прочтении пьесы Сарду или либретто оперы Пуччини. Как и в работе над любым другим персонажем, здесь для вас открываются бесчисленные возможности для творчества. Однако нелишне было бы придать чуть больше фанатизма образу Сполетты — это пришлось бы по душе и его шефу...
Анджелотти аристократ и, кроме того, человек, обладающий большим мужеством. Его семье принадлежит внутренняя капелла в церкви Сант-Андреа делла Балле. Я сомневаюсь, что он должен жалко ползти по церковному полу, хотя бы и в состоянии предела своих физических сил. На мой взгляд, будет правильнее, если зритель увидит, что он с огромным трудом преодолевает крайнее изнеможение, когда бредет к капелле. Он может прислоняться к колоннам, хвататься за перила, опираться о спинки скамеек. Артист, хорошо знающий свою роль, находит естественный ключ роли, согласующийся с музыкой, вместо того чтобы барахтаться на грязном полу.
Работая над этой сценой в качестве постановщика, я придаю ей большую напряженность, используя такой нехитрый посыл: Анджелотти недостает сил повернуть ключ в замке. (Позднее это сделает за него Каварадосси.) Затем при звуках шагов приближающегося Ризничего Анджелотти прячется в исповедальне, месте не совсем надежном. Ризничий прохаживается туда-сюда, сметает пыль и разговаривает сам с собой. Когда его тряпка скользит по стенкам исповедальни, зритель замирает в напряженном ожидании.
Позднее мимо исповедальни проходят также Флория и Каварадосси, и Анджелотти невольно становится свидетелем их интимной беседы. Как только Флория покидает художника, Анджелотти выходит из своего укрытия, оказываясь в положении сценически выгодном, чтобы вместе с Каварадосси спеть дуэт, после чего оба скрываются, пройдя через семейную капеллу — тем самым подчеркивается наличие потайного хода ("Этим ходом можно выйти в долину... в зарослях есть тропинка — то путь прямой ко мне, в мой домик!").
Меня всегда удивляло, что Каварадосси знает о потайном ходе из капеллы семьи Аттаванти, которым он пробирается к своему дому. Подозреваю, что наш художник скрывает то, о чем нам шепчет на ухо Сарду. Мы уже знаем: Каварадосси покривил душой, когда сказал Тоске, объясняя сходство изображенной на кар¬тине Магдалины с маркизой Аттаванти: "Ее я видел здесь на днях случайно..." Ведь болтливый Ризничий упомянул в разговоре с художником о женщине, "что к нам в субботу к вечерне явилась, долго вот здесь молилась...".
Ризничий — живой, прекрасно вылепленный образ. Изо дня в день он выполняет одну и ту же работу, поддерживая в церкви чистоту и порядок. Он постоянно ворчит. Его неудовольствие вызывают церковные колонны, неприкрытая дверь, потухшие свечи. Он разговаривает сам с собой, обращается к мадонне и святым. Вспоминая художника, Ризничий ополчается на вольтерьянцев, достается от него и нарядным женщинам, дерзнувшим соперничать с мадонной, хотя они только с виду так обворожительны.
Он — бесплодное увядшее дерево. Единственное, что ему приносит душевное успокоение, — это уборка в церкви и отеческая забота о мальчиках из церковного хора. Отправляясь шаркающей походкой на прогулку, Ризничий накидывает на плечи черный платок и надевает шапочку, чтобы не простудиться,— утром ведь прохладно. Он старается не показать виду, что относится к Каварадосси с симпатией, но на самом деле с удовольствием прислуживает ему, выкладывая художнику последние новости и сплетни. Кроме того, Ризничему иной раз перепадает завтрак из корзинки, до которого Марьо нередко не дотрагивается.
Появление Скарпья в церкви повергает Ризничего в ужас, и он, отвечая на вопросы барона, лепечет что-то невразумительное, пытаясь подыскать безобидные объяснения. Затем, немного оправившись, начинает важничать, позволяя себе рискованные намеки: "В этой капелле? Нет, едва ли бы смог он дверь открыть без ключа..."
Однако, почувствовав угрызения совести, Ризничий вновь замыкается, когда говорит с Тоской, и в заключение произносит: "Нужен вам синьор художник? Я сам его искал, он, видно, со своей красоткой убежал!"
Так или иначе, ему удается отвести от своей церкви подозрения в соучастии, поэтому, возглавляя хор певчих в большой процессии, готовящейся возгласить "Те Deum", Ризничий торжествующе сияет.
У него еле заметный нервный тик—легкий, под стать изящной музыке, в которой то и дело слышится отголосок этой его приметы.
(Продолжение дальше...)
Комментариев нет:
Отправить комментарий